Эта история началась давно. Когда я была маленькой, мы с сестрой каким-то образом закрепились за одним старшим из семьи. У меня это был дедушка, у Кати — бабушка. Дед, он просил обращаться к нему именно так, везде и всегда меня с собой брал, а были это традиционно мужские и взрослые дела: ежедневная возня с машиной, покупки и разъезды, посещение товарищей по охоте, среди которых были хирурги, писатели, инженеры. Вместе мы мастерили старые вещи и создавали новые, например, радиоприёмники, чистили ружья, выезжали на природу на вылазки весной и осенью, рыбачили. Мы читали научную и техническую литературу, смотрели детективы и новости. Точнее, я присутствовала при всём этом, погружалась в процесс, но дедушка всё равно оставлял мне много места для свободы мысли и высказывания. Мы говорили об истории и искусстве. Возможно, именно он привил мне любовь и интерес к природе. Только его больше занимали красивые и видные животные, а меня — маленькие и необычные растения и существа. Возможно, потому что я сама была маленькой и меня привлекали подобные мне. Да и конвенциональная красота для меня не стояла в ряду достоинств, поэтому душа морщинистых земляных жаб казалась мне безумно светлой. Я могла часами сидеть на берегу пруда и следить за лягушками и перловицами видными на мелководье. Рассматривать птенцов, насекомых, слизняков и улиток. Очень многих я проносила в дом, считая, что мы подходим друг другу и поэтому должны жить вместе. Выбирать, у кого жить, не приходилось — родители бы нашли меня с полицейскими в любом болоте, решив я остаться с ненаглядными земноводными и моллюсками.
Моя любовь, точнее со-бытие с живыми существами, растягивается на жизнь. Совсем недавно я решила вернуться к литературе о растениях и животных, попробовать узнать не только их субъективную реальность, но и связь с человеком.
В 2023 году «АдМаргинем» перевели и издали книгу бриолога и писательницы Робин Уолл Киммерер «Жизнь в пограничном слое. Естественная и культурная история мхов». Обложка книги имитирует ячеистую фактуру на сквозящем серо-зелёном оттенке, будто туманные тени опустились на дно леса. Приобретение книги я неоднократно откладывала, пока не наступил дождливый и располагающий к обновлению мохового покрытия в Москве апрель этой весны.
Я открываю книгу и нахожу в ней переплетения научного ботанического языка и художественную образность во фрагментах с описаниями мхов, будто автор выводит мхи графитным карандашом и закрашивает рисунки акварелью с её множеством оттенков.
«Приглядываясь к покрытому мхом бревну, я неизменно представляю себе магазин тканей с безумными расцветками. В его витринах — куча образцов с богатой текстурой и насыщенными цветами, которые приглашают рассмотреть их получше».
Киммерер ведёт читателя за руку по лесу и говорит об архитектуре мха. Она открывает ему язык и способы перевода с языка мхов. Пишет, что мхи едва ли можно видеть, но — слышать и различать оттенки этой музыки. Мхи предстают невероятно гармоничными и ресурсными существами. Она проводит каждого в свою лабораторию и оранжерею и открывает другую сторону языка науки: не сухой и даже не всегда точный, он изобилует фактурными и объёмными определениями для описания внешнего вида мхов.
Литература подобного характера — не художественные, а отделочные и изящные научные описания — успокаивает. Мои глаза видят описания мхов и тело реагирует на визуализацию, утопает в обволакивающем и одновременно тактильном изображении. Становится выстланной из мха люлькой.
Этим языком — языком образов и призраков мхов — хочется писать о проживании утраты, о ночной печали. На нём выкраиваются стихотворения.
Вместе с тем научный язык заземляет. Мхи можно отнести к пограничью, где стихия земли соприкасается с водой.
Почти год назад я переехала в квартиру в Люберцах. Она располагается рядом с системой озёр, и поначалу я утешала себя романтизацией и называла их «озёрным краем». Экосистема озёр невероятно загрязнена, впрочем, обнаружив, что в местах исследования мхов Киммерер также не было идеальной чистоты, я отпустила им это обстоятельство. В свои выходные дни я стараюсь каждое утро выходить к озёрам. Я заметила, что стихия воды влечёт меня более других. Рядом с водными объектами я чувствую себя на своём месте, мне всегда приятно попадать под дождь. Меня завораживает буддийское бытие рыб.
Возле себя удалось найти место силы, попадая в которое, возникает реалистичное ощущение другого пространства и времени. Небольшая ивовая роща с просветами между крон. Стволы расположились так, что приходится проходить траекторию лабиринта, выстроенную ими. А идёшь по корням-змеям, вылезшим из земли. Это язык ив.
На глинистом маслянистом берегу — ивовая рощица, будто ротонда, расположилась там, где протекает ручей — наслоения водорослей. На коре деревьев — накипи и жабо лишайников, чуть выше по склону — булавочные подушки кукушкиного льна. Ладони соприкасаются с поверхностями мхов — я учусь языку мхов. Их язык телесного происхождения.
Моя любовь, точнее со-бытие с живыми существами, растягивается на жизнь. Совсем недавно я решила вернуться к литературе о растениях и животных, попробовать узнать не только их субъективную реальность, но и связь с человеком.
В 2023 году «АдМаргинем» перевели и издали книгу бриолога и писательницы Робин Уолл Киммерер «Жизнь в пограничном слое. Естественная и культурная история мхов». Обложка книги имитирует ячеистую фактуру на сквозящем серо-зелёном оттенке, будто туманные тени опустились на дно леса. Приобретение книги я неоднократно откладывала, пока не наступил дождливый и располагающий к обновлению мохового покрытия в Москве апрель этой весны.
Я открываю книгу и нахожу в ней переплетения научного ботанического языка и художественную образность во фрагментах с описаниями мхов, будто автор выводит мхи графитным карандашом и закрашивает рисунки акварелью с её множеством оттенков.
«Приглядываясь к покрытому мхом бревну, я неизменно представляю себе магазин тканей с безумными расцветками. В его витринах — куча образцов с богатой текстурой и насыщенными цветами, которые приглашают рассмотреть их получше».
Киммерер ведёт читателя за руку по лесу и говорит об архитектуре мха. Она открывает ему язык и способы перевода с языка мхов. Пишет, что мхи едва ли можно видеть, но — слышать и различать оттенки этой музыки. Мхи предстают невероятно гармоничными и ресурсными существами. Она проводит каждого в свою лабораторию и оранжерею и открывает другую сторону языка науки: не сухой и даже не всегда точный, он изобилует фактурными и объёмными определениями для описания внешнего вида мхов.
Литература подобного характера — не художественные, а отделочные и изящные научные описания — успокаивает. Мои глаза видят описания мхов и тело реагирует на визуализацию, утопает в обволакивающем и одновременно тактильном изображении. Становится выстланной из мха люлькой.
Этим языком — языком образов и призраков мхов — хочется писать о проживании утраты, о ночной печали. На нём выкраиваются стихотворения.
Вместе с тем научный язык заземляет. Мхи можно отнести к пограничью, где стихия земли соприкасается с водой.
Почти год назад я переехала в квартиру в Люберцах. Она располагается рядом с системой озёр, и поначалу я утешала себя романтизацией и называла их «озёрным краем». Экосистема озёр невероятно загрязнена, впрочем, обнаружив, что в местах исследования мхов Киммерер также не было идеальной чистоты, я отпустила им это обстоятельство. В свои выходные дни я стараюсь каждое утро выходить к озёрам. Я заметила, что стихия воды влечёт меня более других. Рядом с водными объектами я чувствую себя на своём месте, мне всегда приятно попадать под дождь. Меня завораживает буддийское бытие рыб.
Возле себя удалось найти место силы, попадая в которое, возникает реалистичное ощущение другого пространства и времени. Небольшая ивовая роща с просветами между крон. Стволы расположились так, что приходится проходить траекторию лабиринта, выстроенную ими. А идёшь по корням-змеям, вылезшим из земли. Это язык ив.
На глинистом маслянистом берегу — ивовая рощица, будто ротонда, расположилась там, где протекает ручей — наслоения водорослей. На коре деревьев — накипи и жабо лишайников, чуть выше по склону — булавочные подушки кукушкиного льна. Ладони соприкасаются с поверхностями мхов — я учусь языку мхов. Их язык телесного происхождения.
Автофикциональную поэзию и исследование собственной телесности я питала наречием водорослей — тело, процессы связанные с женским циклом напоминают мне тела и движения водорослей, материю их духа. В разном возрасте эти склизкие и матерчатые создания отвлекали меня от реальности человеческого сознания. Они были элементами романтизации в моём мире фантазий и грёз в юности. И выходом во внешнюю реальность сейчас.
Мне нравится концепт «тихой жизни». Я ничего не хочу от людей и если бы это было возможно — я бы отказалась от социальной жизни. Я ухожу к растениям в городские парки и сады, по пути на работу и после замечаю растения. Гребешок красной герани, кусочек туи, свечи готовых раскрыться почек становятся знаками, по которым я ориентируюсь в этом мире. Они определяют мой день — хвойные и вечнозелёные настраивают на то, чтобы отпустить эмоции, кровяные и багряные цветки подсвечивают подсознательные желания. Я люблю приходить после дождя домой и закутываться с намокшими волосами в постель — они нежно оттаивают и пахнут последней любовью. Когда я смотрю на деревья, такие собранные духом и поэтичные в расположении листьев, я сама становлюсь деревом. Я хочу раствориться в весенней дымке и остаться с ними, в каплях их смолы, в восковых хвоинках, стать конденсатом на мхе.
Растения совершенны в том, что им положено по строению. Мне надоело одеваться, будто я луковица, которой требуется дополнение в виде цветка. Можно ходить только в чёрном и коричневом, в простом фасоне. Она мне говорит, что я порчу себя. Мне нужно подбирать цвета и фасоны по типажу. Я ничего подбирать не хочу, если нет тебя.
Никто не посмотрит на меня, если я буду просто луковицей. Разве нет?
Если бы я была деревом, я бы могла видеть тебя каждый день и не выбирать не тебя. Осенью я бы со звуком сбрасывала отдельные листья. Зима бы покрывала мои ветки влажным московским снегом. Ты бы мог замечать мою красоту, которую деревья обретают со временем. Что остаётся мне в этой реальности… тексты слёзы смирение
когда я расставалась с тобой
не выбирала растения
по которому из них мне бросить тебя
кто станет символом утраты и отпускания —
герань слишком яркая для этого
в ней много крови, а значит жизни.
может быть мятлик или клевер
их не жалко оставлять сорванными на лугу
смотря как высыхают на солнце
стебли-мертвецы
одна кукушка поёт на лесном кладбище
с сосновой ветки смахивая чешуйки
как с моего сердца — пелену
внизу ручей возле которого растут ландыши.
Мной был выбран язык переживания событий психологической реальности через образы растений. Герань со своей пульсацией и матовым свечением заземляет то, что подталкивает меня на спонтанные и нерациональные решения. Вместе с тем она же форма и ёмкость моей любви. Если бы моя любовь могла проявиться в виде материального субъекта, она предстала бы геранью с кровавыми цветками.
Мох со всеми его слоями, оборками и складками — это весь опыт моего духа на сегодняшний день. Потому что боль, потери, отпускание, отвержения, смирение, образование рубцов на областях смирения будто нарастали изнутри, друг на друга годами. Кажется, нет ничего плохого, чтобы иметь дух в виде старого тела мха. Потому что Киммерер пишет:
«Поглядите, каким становится сухой и жесткий мох, распухая от воды после грозы. Он рассказывает о своей роли таким откровенным и замечательным языком, какого я не находила в библиотечных книгах».
Писать о текстах, где растения являются объектами или субъектами — благодатное занятие. Будто тебя обмывает нежный летний грибной дождик, а ногами ты стоишь на тёплой подушке из мха, и вокруг прозрачная листва маленьких деревьев. Единственные существа, в среде которых я чувствую себя собой.
Книга Киммерер основана на мотиве субъективизации нечеловеческих объектов. Для этого она обращается к мышлению и культуре местных аборигенов. Для них все растения и другие природные существа и объекты служили проводниками воли создателя. Существа получают друг от друга помощь и одновременно являются хранителями собственной воли.
«Как объяснила мне старая онондагская женщина, растения приходят к нам, когда в них есть нужда. Если мы выказываем уважение к ним, используя их и ценя их дары, они становятся сильнее. Они остаются с нами, пока чувствуют уважение к себе. Если же мы забываем о них, они уходят».
Всё, что нас окружает это, и есть наставники по истинной любви. Мы можем изучить до атомов строение мхов. Мы можем поработить их тело, принеся лесной мох в свой сад. Но мы никогда не сможем познать ту искрящуюся волшебную силу — возможно, это и есть витальность — дух этих созданий. Мы можем соприкоснуться с ним, только приняв декларацию истинной любви. В этой декларации любовь не равна обладанию.
«Когда существом завладевают, оно становится объектом и перестаёт быть собой».
Киммерер рассказывает нам историю о том, как мхи учат человека истинной любви. Что этичные практики «общения» с живыми существами, познание их в естественной среде без цели кого-либо подчинить — путь к встрече с витальностью и реальностью духов. Дух каждого живого и неживого субъекта есть воля творца, кем бы он ни был. Мхи во всей своей внешней и внутренней красоте, гармоничной способности расти и размножаться в необычных условиях — это духи безусловной любви, которые посланы всем другим в утешение.
Во всей природе мне нравится то, что она останется непостижимой для науки до конца. Я не против научного прогресса, но я надеюсь и верю, что магическая витальность природы победит любую технику и холодность разума. Природа с её выносливыми тихоходками и иммортальным мхом, бессмертными медузами и бесконечными галактиками не умещается в субъективный инструмент человеческого сознания — и именно в ней должно остаться волшебство, которое нужно для непревращения людей в бессердечных роботов. Наука и её точность прекрасны, чисты, а научная терминология и междисциплинарные эссе сейчас в моде, но уберегают ли они от поворота в безумие и духовное гниение? Даже если взятые все вместе эти тексты не способны повлиять на внешние события, они служат вдохновением для ухода от чисто рационального и ограниченного познания к возвращению к себе.
Может быть простое любование рыбами и утками, весенними цветами без попытки постичь их видимую физическую сущность это путь к наполнению ресурсными эмоциями. Эмоциями, с которыми ты сможешь потом подойти к человеку и успокоить его, тем самым подтолкнув его к более этичному выбору и ценностям, примером и верой в расположенность к заботам другого.
Все мы гости друг для друга и гостевые комнаты для каждого из иных.
Мне нравится концепт «тихой жизни». Я ничего не хочу от людей и если бы это было возможно — я бы отказалась от социальной жизни. Я ухожу к растениям в городские парки и сады, по пути на работу и после замечаю растения. Гребешок красной герани, кусочек туи, свечи готовых раскрыться почек становятся знаками, по которым я ориентируюсь в этом мире. Они определяют мой день — хвойные и вечнозелёные настраивают на то, чтобы отпустить эмоции, кровяные и багряные цветки подсвечивают подсознательные желания. Я люблю приходить после дождя домой и закутываться с намокшими волосами в постель — они нежно оттаивают и пахнут последней любовью. Когда я смотрю на деревья, такие собранные духом и поэтичные в расположении листьев, я сама становлюсь деревом. Я хочу раствориться в весенней дымке и остаться с ними, в каплях их смолы, в восковых хвоинках, стать конденсатом на мхе.
Растения совершенны в том, что им положено по строению. Мне надоело одеваться, будто я луковица, которой требуется дополнение в виде цветка. Можно ходить только в чёрном и коричневом, в простом фасоне. Она мне говорит, что я порчу себя. Мне нужно подбирать цвета и фасоны по типажу. Я ничего подбирать не хочу, если нет тебя.
Никто не посмотрит на меня, если я буду просто луковицей. Разве нет?
Если бы я была деревом, я бы могла видеть тебя каждый день и не выбирать не тебя. Осенью я бы со звуком сбрасывала отдельные листья. Зима бы покрывала мои ветки влажным московским снегом. Ты бы мог замечать мою красоту, которую деревья обретают со временем. Что остаётся мне в этой реальности… тексты слёзы смирение
когда я расставалась с тобой
не выбирала растения
по которому из них мне бросить тебя
кто станет символом утраты и отпускания —
герань слишком яркая для этого
в ней много крови, а значит жизни.
может быть мятлик или клевер
их не жалко оставлять сорванными на лугу
смотря как высыхают на солнце
стебли-мертвецы
одна кукушка поёт на лесном кладбище
с сосновой ветки смахивая чешуйки
как с моего сердца — пелену
внизу ручей возле которого растут ландыши.
Мной был выбран язык переживания событий психологической реальности через образы растений. Герань со своей пульсацией и матовым свечением заземляет то, что подталкивает меня на спонтанные и нерациональные решения. Вместе с тем она же форма и ёмкость моей любви. Если бы моя любовь могла проявиться в виде материального субъекта, она предстала бы геранью с кровавыми цветками.
Мох со всеми его слоями, оборками и складками — это весь опыт моего духа на сегодняшний день. Потому что боль, потери, отпускание, отвержения, смирение, образование рубцов на областях смирения будто нарастали изнутри, друг на друга годами. Кажется, нет ничего плохого, чтобы иметь дух в виде старого тела мха. Потому что Киммерер пишет:
«Поглядите, каким становится сухой и жесткий мох, распухая от воды после грозы. Он рассказывает о своей роли таким откровенным и замечательным языком, какого я не находила в библиотечных книгах».
Писать о текстах, где растения являются объектами или субъектами — благодатное занятие. Будто тебя обмывает нежный летний грибной дождик, а ногами ты стоишь на тёплой подушке из мха, и вокруг прозрачная листва маленьких деревьев. Единственные существа, в среде которых я чувствую себя собой.
Книга Киммерер основана на мотиве субъективизации нечеловеческих объектов. Для этого она обращается к мышлению и культуре местных аборигенов. Для них все растения и другие природные существа и объекты служили проводниками воли создателя. Существа получают друг от друга помощь и одновременно являются хранителями собственной воли.
«Как объяснила мне старая онондагская женщина, растения приходят к нам, когда в них есть нужда. Если мы выказываем уважение к ним, используя их и ценя их дары, они становятся сильнее. Они остаются с нами, пока чувствуют уважение к себе. Если же мы забываем о них, они уходят».
Всё, что нас окружает это, и есть наставники по истинной любви. Мы можем изучить до атомов строение мхов. Мы можем поработить их тело, принеся лесной мох в свой сад. Но мы никогда не сможем познать ту искрящуюся волшебную силу — возможно, это и есть витальность — дух этих созданий. Мы можем соприкоснуться с ним, только приняв декларацию истинной любви. В этой декларации любовь не равна обладанию.
«Когда существом завладевают, оно становится объектом и перестаёт быть собой».
Киммерер рассказывает нам историю о том, как мхи учат человека истинной любви. Что этичные практики «общения» с живыми существами, познание их в естественной среде без цели кого-либо подчинить — путь к встрече с витальностью и реальностью духов. Дух каждого живого и неживого субъекта есть воля творца, кем бы он ни был. Мхи во всей своей внешней и внутренней красоте, гармоничной способности расти и размножаться в необычных условиях — это духи безусловной любви, которые посланы всем другим в утешение.
Во всей природе мне нравится то, что она останется непостижимой для науки до конца. Я не против научного прогресса, но я надеюсь и верю, что магическая витальность природы победит любую технику и холодность разума. Природа с её выносливыми тихоходками и иммортальным мхом, бессмертными медузами и бесконечными галактиками не умещается в субъективный инструмент человеческого сознания — и именно в ней должно остаться волшебство, которое нужно для непревращения людей в бессердечных роботов. Наука и её точность прекрасны, чисты, а научная терминология и междисциплинарные эссе сейчас в моде, но уберегают ли они от поворота в безумие и духовное гниение? Даже если взятые все вместе эти тексты не способны повлиять на внешние события, они служат вдохновением для ухода от чисто рационального и ограниченного познания к возвращению к себе.
Может быть простое любование рыбами и утками, весенними цветами без попытки постичь их видимую физическую сущность это путь к наполнению ресурсными эмоциями. Эмоциями, с которыми ты сможешь потом подойти к человеку и успокоить его, тем самым подтолкнув его к более этичному выбору и ценностям, примером и верой в расположенность к заботам другого.
Все мы гости друг для друга и гостевые комнаты для каждого из иных.
Кривова Мария - 21.04.2026