Самый открытый, пожалуй, к широкому читателю роман Михайлова. Но и эта доступность, конечно, кажущаяся. Мелодрама на фоне спальника из 90-х оборачивается сложным разговором на тему типических структур, прообразов, пронизывающих все отношения. История мальчика, устремившегося за мечтой и, походя, выучившего законы Вселенной. Вечная любовь в кажущихся декорациях из хрущей, больниц, бандитских машин и заговорённых книжных иллюстраций
Дебютный прозаический сборник автора, смыслово двухчастный. Первая часть – стопка писем, отправленных умершему другу, то есть всему свету, который теперь как бы душесодержательный, осмысленный и печальный. Это письма счастья для мира, который ответит в какой-то момент, даровав смирение. Вторая часть – рассказы, где герой-демиург распарывает ткань прошлого, чтобы сквозь неё засочился свет. Короткие истории о людях-миражах, чьё присутствие повсеместно
Денис Осокин – писатель тихий, по-тихому разливающийся языково в мифологические города и веси. Народы Среднего Поволжья, Марийцы, Мордва, их любовь, секс, смерть, их сермяжные боги, в глазах которых детское мешается со звериным. Язык для Д.О. – пульс очень нервного человека, иногда сваливающегося в обмороки, главные приёмы – “оживление” и “заповедные карты”. Он додумывает мир по причинам любви, и тот получается достовернее, чем видимость
Последняя книга автора, пышущая отсутствием металлических примесей в языке, очень важная для грядущей литературы. Тавров – метафизик, гностик, конечно, созерцает, как сообщаются сосуды всего, по-буддийски рассматривает вещь, и она становится Миром; говорит с цветами, телесно понимает хокку. Гимназистка – нежный трактат о метемпсихозе, т.е. о душе Мира, коснувшейся всего и всё повязавшей. Этот Мир-во-все-стороны объединён печальной и простой историей про русскую революцию, про людей добрых и людей злых, про их единое
Е. Некрасова «Калечина-Малечина»
Это дебютный роман Некрасовой, о котором мне хочется вспомнить, потому что он таким и вышел, как детский резиновый мячик на подушке из мха, внезапно обнаруженный в лесу, а после в памяти — в странной цельности и цельной странности. Память и детство – ведущие для поздних 10-х темы, “Калечина-Малечина” – был бы типической вещью, если бы не удивительный сплав фольклорной оптики и корректирующей ярости. Некрасова как будто бы подключается к традиции через альтернативный разъём, и пьёт из неё, и кричит. История о девочке, которую зачем-то возненавидел злой мир, и о её волшебной кикиморе
Эти маленькие фрагменты текста – эпифании, то есть богоявления. Бог является в солнечном отблеске на гитарных струнах в муз.маге, просто на прогулке. Просто, как на прогулке. Проэзический текст – В. Бородин – всегда про богоявления в повседневности, обыденности, вроде бы кафель, асфальт, кафель, и бац – «судомойка, похожая на поэтессу…», солдаты, собаки, простые (и тем неповторимые) невесты. Ничего необычного, это не про увиденное вопреки ходу и току вещей, это про особенные глаза провожающие
А. Гринка «Экранное зрение»
Дебютный сборник малой прозы Гринки – это одно из самых обидных промаргиваний в современной прозе, опростившейся, погрязшей в разнооттеночном автофикшене. Аня поёт агрегатные состояния боли, её проза очень субстанциональна, причём, субстанцией, например, оказывается инфопоток, смешивающийся с жизнью чувствительно. Гринка, её собственный опыт – алгезиметр (аппарат, измеряющий боль). Поделюсь тем, как я метафорически считал состояние текста: это Овидиевы метаморфозы в мире гниющем естественно, да, но от этого обидно не меньше. В ссылке этот Овидий внутренней, внешнее раскалено
Давайте так. Я, конечно, советую вам прочитать “Лисьи броды” (по-сказочному страшный сон про русский восток) или сборник “Серебряный ашолотль” (постпетрушевские такие, умные триллеры), вообще, если без обиняков, Старобинец – главная хоррор-писательница современной России. Но я горячо люблю плюшевый, но прозорливый долгострой про следователей Барсука и Барсукота. Это удивительно трепетно, но как-то одним махом сшитый мир. Звериный фольклор, вся эта медвежья космогония, песни сычей (гомерически смешные). В общем, это (бла-бла-бла) ещё и точечно меткое социальное высказывание… Но книжка ценна не этим
Это большой русский роман, не деконструкция, нет, не издёвка, вполне добропорядочная операция над облачным массивом русской метафизики, очень при этом личная история про некоего Кротышева, проходящего инициации русской смертью: он работает на кладбище, попадает в похоронный бизнес, а после чуть не растворяется в земле, не в буквальной, а в той, в которую, по выражению Бродского, всё глубже и глубже уходил с годами Мандельштам. Главный разговор на тему русской хтони (читайте вдоволь и давайте уже сменим тему)
А. Яковлев «Арка»
Посреди всего высится замок. В нём живёт Король со своей Королевой, в королеву влюблён Леонид Семёныч, глава королевской стражи, а в городе в тавернах палит из пистолета по последней Петя Тетерев – благородный разбойник, по городу снуют шайки Убийц голубей... Так, это я вам сейчас всё расскажу раньше времени. Прочтёте сами. Книга эта – про требовательность – и к себе самому – любви, про необходимость целого для неё мира – выйдет в издательстве «Чехов и компания» в редакции «Свинцова ларец» этой уже весной, потому что по-весеннему она витальна