«Праздники» Романа Михайлова, маршрутизация внутреннего Тибета
В тексте, венчающем сборник «Праздники», Роман Михайлов сшивает топографическую карту из предыдущих рассказов, посмеиваясь над грядущим интерпретатором, чья работа зачастую – ревизия и перетасовка смыслов и образов. Поэтому я не буду заниматься склеиванием заведомо разбитой бутылки. Каждый осколок вынашивает солнечный свет и фигурно опаляет подложенные листы. Тем более, что вот он – автор, потрясающий макетом этой бутылки, наиболее удачно «неправильно» реставрированной. Хочется поговорить о времени, об особой темпоральности михайловских текстов, в сюжетных коридорах которых снуют сказочно-терапевтические сквозняки забвения, а в комнатах-саркофагах живут колдуны, мертвецы и друзья детства, они же – праздники. Склеим же из этих осколков… к примеру, лучезарного дракончика, кентавра или ангела!.. Но давайте по порядку, каждому временному потоку – по раструбу.
I. С Романом Михайловым я познакомился в ноябре прошлого года.
Где-то он, конечно, и раньше витал, как мифологический Гагарин вокруг моих тогдашних смысловых ядер. Но вот именно в этот вечер (12.11.23) я привёл подругу к своим друзьям-кинематографистам, пылко и, как мне показалось, бессодержательно обсуждавшим «Отпуск в октябре», последний на тот момент фильм Михайлова.
Мы с подругой сидели на кухонном полу, потому что все стулья были заняты. Она, кстати, недавно защитилась с темой «Концепция приостановленного времени…», обращаясь к Л. Липавскому, чья антология теперь непреднамеренно улеглась рядом со сборником «Праздники» на выкладке в «Чехове». Над тогдашним же столом летали, как горящие салфетки, словосочетания: «кино-не-профессионала», «неумелая-съёмка», «незнание-приёмов» и т. д. Мой друг Никита (режиссёр) выступал тогда с апологией Михайлова, он же подарил мне сборник «Праздники», а другой мой друг Никита (тоже режиссёр) не так давно пригласил Михайлова сниматься в своём кино. За окном шёл дождь (…бесцветный гребешок настойчиво расчёсывает чёрную собаку… в заметках за это число).
Всё это, описанное выше, географически укладывается в районы ВДНХ, ставшие для меня паритетом сказки и мифа и хранящие в себе солнце, ярко контурирующее стальные монументы на фоне большого и прозрачного воздуха. Проза Романа Михайлова похожа на ВДНХ, а его самого я впервые, как выяснилось позднее, увидел в клипе на песню «БФД» рэпера Замая, аж в 2017-м году. Там он кататонически танцует на фоне водоёма, и, думаю, встреть я его лицом к лицу, станцует тот же танец, замкнув орнаментальный круг, и навсегда исчезнет. Сдвинется тогда, как над кипящей кастрюлей, крышка реальности и забрезжит, выкипаясь на меня, свет внутреннего Тибета.
II. Есть модернистская концепция, прустинианско-набоковская (так формулирует А. Скидан), литературы как спасения через память.
В случае с прозой Романа Михайлова справедливо говорить о литературе как спасении через забытьё… или как о реконструкции ожогов от соприкосновения с истиной, после чего и замыливается память, и вырастает сакральный лес ритуала, как в рассказе «Пасхальная ночь». Двойственность же взгляда на концепцию михайловской литературы буквально обусловлена тем, идёте вы во внутренний Тибет или, по выражению персонажа из «Свободного Тибета», от него бежите.
Вполне себе может статься, что после соприкосновения с истиной начинается посмертие или прижизненное посмертие. Тот самый длящийся вечность дзен-буддийский хлопок одной ладонью, безвременье.
Так, например, Валентин Васильевич, географ из рассказа «Восток», напрямую объясняет принципы успешного порывания с порочным кругом из «Тибетской книги мёртвых»: «Да, обычные (ошибки). Подумаете, что это Восток, остановитесь – и в небытие. Испугаетесь…»
Время, однако, у Михайлова помечается. Есть времена года, собственно праздники (в привычном значении – торжества), засекающие умозрительный циферблат или календарь. Есть там даже 40 дней мытарств. Это, к слову, в чудесном готическом рассказе «Чужая одежда», где кроме того актуализируется принцип русской пословицы и вообще фольклор (в трёх ночных беседах с мертвецом, например). Ну и, конечно же, христианский дискурс.
Но несмотря на эти разметки, культурные маячки остаются плавающими во вневременном растворе, по которому внахлёст идут волны образов, в которые и трансформируется забытьё. В этих образах есть что-то от психоинтуитивного достраивания недостающего фрагмента памяти, но и что-то от особенного ракурса при разглядывании этих засечек на теле жизни – с высоты полёта души.
В английском языке существует такое выражение: «Celebrate yourself». Думаю, что праздники – это метафорическое означение человеческих жестов и слов, особенными мерцающими пиками вздымающихся над круглой бушующей памятью, обозреваемой с возвышенности за-бытья.
Да, конвенционального времени нет, маршруты модерируются взглядом смотрящего, который, конечно, поднаторел в чтении на языке обыденного символизма, но взглядом, в свою очередь, управляет любовь, имеющая форму человеческого и горящая тёплым красным цветом.
Герой заглавного рассказа «Праздники» всё время хочет поведать о чём-то другом (ином?), что, вероятно, уложилось бы в мантру или молчаливую молитву, но постоянно срывается на разглядывание людей, из чьих кататонических танцев складываются орнаменты-комбинации, при прожатии которых зажжётся свет, а из эрозий памяти зацветут диковинные цветы.
«Вы ведь не поверите, если скажу, что собирался записывать совсем другое, а этот текст появился как некая автоматичность, сам по себе?»
Бродит народное поверье, дескать, умершие родственники наблюдают за нами с того света, журят и гордятся. Замечательная находка Романа Михайлова заключается в том, что в ситуации безвременья этот процесс взаимонаправлен. А михайловские герои – да, тоже те ещё интерпретаторы-рекомбинаторы, над которыми и посмеивается в «Картах праздников» автор (думаю, что и над собой тоже). Но вследствие этих перетасовок реальности всё незначительное оказывается по краям, а в сердцевине разверзается большой и прозрачный воздух и солнце, ярко контурирующее что-то действительно непререкаемое.