Чуждающаяся конъюнктурных определений и несводимая ни к одному из привычных ярлыков (от «медитативности» до «кинематографичности»), поэзия Абдуллаева берет исток в «наивной привязанности к тому, что лишено бытийных субстанций», в предместьях, там, где, по словам самого поэта, «невозможность обещаний» становится «провокативным источником для поэтического акта».