Рюноскэ Акутагава родился в час дракона, поэтому и был назван Рюноскэ, что означает «дракон» (а точнее «панцирь дракона»). Час дракона – тацу-но коку, – согласно традиционным японским часам – это промежуток с семи до девяти утра. Уже не рассвет – солнце лежит в небе, словно растекшееся по нему золото. Заканчивается ритуал и начинается работа.
Десятые-двадцатые годы, действительно, нельзя называть годами рассвета японского модернизма. Уже в начале века в лесу традиционной Японии молнией пронёсся рассветный насмешливый кролик Нацумэ Сосэки, чуть позже – учитель Акутагавы.
Вообще, каждое десятилетие тогда порождает по одному тотемному Часовому. Тридцатые пройдут под эгидой ядовито-удушливой Змеи – Осаму Дадзая, а сороковые прогремят огненным галопом Юкио Мисимы.
Уже в 80-е годы века XIX литературовед Цубоути Сёё сформулирует концепцию «сядзицусюги» («реализм»), что положит начало натуралистическому витку в японской литературе, то есть – расколу на традиционное до и модерное после, то есть – активной диффузии Востока и Запада в сознании и техниках перечисленных и умолоченных авторов. Однако, всё начинается тогда же, за десять лет до рождения Рюноскэ. Эта диффузия явлена нам в микроскопическом срезе – романтический, реалистический, модернистский опыты – всё мешается в доме Тайра.
Акутагава одним из первых и точно удачнее прочих переживёт эту диффузию в своём творчестве, даст этому кризисному гибриду вид и род, но трагичнее многих, как человек – по известной ивановской формуле быть может, как поэт я не умру… – не переживёт.
Критикуемый сперва не просёкшими метод современниками Акутагава берёт легендарно-исторические сюжеты, например, из книги Кондзяку-моногатари (VIII – XI вв.) – «В чаще», «Ворота Расёмон», известные благодаря такой же диффузийной экранизации Акиры Куросавы. Но механические, в синтоистской логике природного течения, сюжеты, полные «необыкновенных бессвязных образов» (как описывает их Акинари Уэда), под ультрафиолетом сознания модерниста, заполняется межобразным соком вопросов.
Синтоизм не был особенно увлечён вопросами морали (морали в нашем понимании, европейском, тем более). Существует, например, категория «сэкэн»i – окружение, и определённый поведенческий кодекс распространяется сугубо на него, нет ни рода, ни племени (если очень хочется), а чужака можно без зазрений совести убить. Поэтому Тадзёмару считает убийство (чьим бы рукам оно ни принадлежало) не только не пятнающим его совесть, но и хвастливо гордится им перед лицом лицемерного, по его мысли, закона.
Акутагава, конечно же, глубоко европейского мировосприятия автор, он прилежно впитал в себя французов и скандинавов (Стриндберг, Ибсен – любимые авторы), и, конечно же, русских – Гоголь (у него он переворачивает, как перчатку ахматовская героиня, сюжет о печальном Акакии Акакиевиче и переосмысляет фантасмагорию про майора Ковалёва – «Бататовая каша» и «Нос»), Достоевский, Тургенев, Толстой. Про последних он, упомянув между делом и Гаршина, напишет чудесный психологический этюд «Вальдшнеп» – про, в свою очередь, великое Толстовское противоречие идеалов, коими не рьяно руководствовался автор «Анны Карениной» в жизни, но коими потрясал он, будто ослепительной хрустальной люстрой, в текстах. В общем, Акутагава заражён внятым, впитанным с молоком русским читателем богоискательством («Нанкинский Христос»), самопожирательством в муках совести («Зубчатые колёса») и, в общем, остро стоящим вопросом морального.
Классические сюжеты Акутагава детализирует мысленными комментариями героев. Так, например, несчастный наследник Акакия Акакиевича красноносый гои, всю жизнь страстно мечтавший объесться заветной бататовой кашей, всю ночь свою перед вожделенным пиршеством проводит в мысленном брожении:
«Горные бататы было велено принести, конечно, для бататовой каши... Едва он подумал об этом, как в душу его опять вернулось беспокойное чувство, о котором он забыл, прислушиваясь к голосу во дворе. С еще большей силой, нежели раньше, ощутил он, как ему хочется по возможности оттянуть угощение бататовой кашей, и это ощущение зловеще укрепилось в его сознании. Так легко явился ему случай "нажраться бататовой каши", но терпеливое ожидание в течение стольких лет казалось теперь совершенно бессмысленным. Когда можешь поесть, тогда вдруг возникает какое-либо тому препятствие, а когда не можешь, это препятствие исчезает, и теперь хочется, чтобы вся процедура угощения, которого наконец дождался, прошла как-нибудь благополучно...»
Немногие почему-то обращают внимание (мы, во всяком случае, не встречали примеров) на то, что Акутагава, все последние годы своей жизни грезивший созданием большого текста, исторической саги про японский народ, наносит абзацем позже, как бы между делом, такой штрих:
«Протирая заспанные глаза, он с изумлением, почти с ужасом тупо взирал на то, что делается во дворе. Повсюду на заново сколоченных козлах стояли рядами по пять-шесть больших котлов, вокруг которых суетились десятки женщин подлого звания в белых одеждах. Они готовились к приготовлению бататовой каши – одни разжигали огонь, другие выгребали золу, третьи, черпая новенькими деревянными кадушками, заливали в котлы виноградный сироп, и все мельтешили так, что в глазах рябило. Дым из-под котлов и пар от сиропа смешивались с утренним туманом, еще не успевшим рассеяться, и весь двор скоро заволокло серой мглой, и в этой мгле выделялось яркими красными пятнами только яростно бьющее под котлами пламя».
Если у Гоголя народ в лице «неизвестных с усами», срывающих с Башмачкина шинель, выступает метафорой тотальной несправедливости, прошившей весь бюрократический аппарат XIX века в России, то у Акутагавы этот народ становится – натурально топливом, пущенным, со всеми вытекающими, по венам совершенно бездарного насмешнического проекта по приготовлению каши. Можем здесь заключить, что классический анекдот осмысляется Акутагавой не только в плоскости психологизма, который явлен вывернутым наизнанку принципом – не имеем – ценим, приобретаем – плачем (из-за того, что не о чем больше мечтать), но и в плоскости социального. Гои – самурай, он не комментирует бредовые тяготы придворных служак напрямую, но этот парадоксальный труд, соседствуя с гастрономическим отчуждением главного героя – внятный межконтинентальный комментарий для читателя. Позже Акутагава вообще назовёт себя коммунистомii, ведь с литературами XVIII, XIX веков он осмысляет и их идеи тоже.
Зачитываясь Францем, Мопассаном, Стриндбергом, Гоголем, Рюноскэ Акутагава пишет для их читателей, антураж здесь – инструментовка.
Однако, сталкивая синтоистскую биоэтику с морально-этическим кодексом человека модерна, Акутагава сталкивается с неразрешимостью этого конфликта. Жанр его – новелла, текст-щелчок по носу. Самая известная его новелла «Ворота Расёмон» – подвешивает читателя на огромном знаке вопроса. А, также упоминавшийся уже рассказ, «В чаще» – медитация над морально-этическим дисбалансом – детектив, в котором неясно, кто убил, зачем убил, руководствуясь какими идеалами – и вообще эксперимент, в первую очередь, над читателем.
II.
Присмотримся, как сделан рассказ «В чаще» (предлагая, конечно, свою интерпретацию) в таком вот разрезе (том самом, микроскопическом), где эта диффузия явлена.
Начнём с того, что сюжет относится к XI — XII вв. в Японии (хотя по сюжету «присяга» приносится женой трагически убиенного в храме Киёмидзу, то есть буддийском, по ту пору в Японии господствует синто-буддийский синкретизм).
Ритуал «присяги» здесь несколько искажён — жена, дабы омыть своё имя правдой, идёт в храм, чтобы, по-нашему говоря, исповедаться.
Именно она здесь (в традиционной оптике) точно не лжёт — зачем бы ей самолично заявляться соврать (что в рамках «присяги» чревато дополнительными несчастьями — всякие болезни и прочее). Обелить, к примеру, имя мужа? А зачем бы для этого идти в храм?
Призрак мужа точно погибает насильственной смертью и обеляет (с чего мы вообще взяли, что призрак неизбежно правдив?) жену. В противном случае — в случае самоубийства — призрака (юрэй) не призвать.
Тадзёмару (упомянутый нами) говорит так: «…вам кажется это страшно? Пустяки, убить мужчину – обыкновенная вещь! Когда хотят завладеть женщиной, мужчину всегда убивают. Только я убиваю мечом, что у меня за поясом, а вот вы все не прибегаете к мечу, вы убиваете властью, деньгами, а иногда просто льстивыми словами. Правда, крови при этом не проливается, мужчина остаётся целёхонек – и всё-таки вы его убили. И если подумать, чья вина тяжелей – ваша или моя, – кто знает?!»
Тадзёмару не считает убитого вхожим в своё окружение (тот самый «сэкэн») — он чужак и его, с этической точки зрения, можно убить, посему разбойник не переживает мук совести (а иными словами, считает что убийство Такэхиро, убей он его, было бы благородным) а признаётся — чтобы огородить (и он тоже) от наказания возлюбленную, прежде того изнасилованную.
Кинжала нет, его похищает дровосек, на что намекает мотив алчности из рассказа Тадзёмару, соблазнившего Такэхиро — мечами и зеркалами.
Всё это происходит в чётко заданной синтоистской рамке, в бамбуках и криптометриях — священных синтоистских растениях. Все брешут в духе вывернутой наизнанку европейской классицистической драмы, выбирая чувство долгу (потому что именно это для синтоизма с его культом природного и естественно).
Это первый слой.
Читая рассказ «В чаще» в XXI веке (в том же XX веке), мы можем трактовать его в духе преодоления религиозного личностным, и тогда все активные персонажи преступили, убить мог кто угодно; и в этом смысле, убийца — самая природа, криптометрический пейзаж (место действия – алтарь), из которого, как из детского кимоно, вырастают персонажи-преступники (или потенциальные преступники), становятся жертвой для мёртвого бога:
«трава и опавшая листва кругом были сильно истоптаны, – видно, убитый не дёшево отдал свою жизнь»
Это, в общем-то, и есть, на мой взгляд, то, что происходит у Акутагавы, когда Восток схлёстывается с Западом — взаимоуничтожаются ороговевшее сакральное и индивидуальное-в-котле-обстоятельств. Остаётся неразрешённость. Аналогичным образом – взаимоуничтожаясь – сталкиваются жизнь и искусство, а ярчайший пример этого – мастерски скроенная, леденящая новелла «Муки ада».
III.
В сущности, тексты Акутагавы рождают жизненные парадоксы, его новеллы – фотографии (в духе, к слову, пресловутого натурализма), но фотографии сомнений – психологические абстракции. Парадокс – единица параноидального мышления, он выбивает из-под ног основания. Так, Акутагава постепенно сходит с ума, снедаемый депрессией и галлюцинациями, в мире, где все сформулированные им противоречия, в общем, не разрешаются на глазах.
В 1927-м году Рюноскэ Акутагава пишет «Зубчатые колёса» (которые завертятся чуть позже в песенке у великого русского рок-барда).
В «Зубчатых колёсах» наглядно показано, как заражает мозг апофения. Она держится на больных образах, пульсирующих на фоне образности обыденной. Как будто над океанской гладью возникают яркие буйки или поплавки, единый подводный корень которых дорисовывается заворожённым, как кошка лазерной точкой, умом.
Всё начинается с макинтоша, отравившего разум г.г. — теперь ему не просто пульсируют все жёлтые плащи, возникающие «над гладью» (это принцип ошибки выжившего от мира вещей), но явлен механизм болезненной репетативности. Теперь все повторяющиеся образы, встречаемые г.г., «заражаются» этой зловещей навязчивостью: крылья, крот, красный, аэроплан и т.д.
И тут важно заметить, что сперва в апофении переход от частного к общему происходит через деталь объекта ложной предпосылки — жёлтый цвет становится тревожным по цвету плаща, — но после остаётся только механика грозных знамений, сокрытая в толще океана-иррационального ужаса.
Это похоже на паническую атаку, только вместо учащённого адреналином дыхания и сердцебиения — мелькание, бессмысленное (единственный, генеалогически усвоенный смысл, — опасность) образов, автономных, как лазерная точка для той же самой кошки.
В этом же 1927-м году Р. Акутагава умирает, словно раздавленный в бесплодном поединке молекул с двух полюсов – Запада и Востока, которые так и не смогли примериться в писателе, которые совсем уже скоро пойдут на полутональные пакты к великой трагедии так и не воспетого Акутагавой народа.
Тимофей Свинцов — 25.5.2026
Научный редактор: Ольга М.
iАракава, Д. Синтоизм и традиционные ценности японцев / Д. Аракава. — Текст : электронный // cyberleninka.ru : [сайт]. — URL: https://cyberleninka.ru/article/n/sintoizm-i-traditsionnye-tsennosti-yapontsev/viewer (дата обращения: 25.05.2026).
iiСтругацкий, А. Три открытия Рюноскэ Акутагавы / А. Стругацкий. — Текст : электронный // togudv.ru : [сайт]. — URL: https://togudv.ru/media/filer_public/62/5a/625a9ad9-dae9-4406-95ed-1ef6a4e28c2d/akutagava_strugacky.pdf (дата обращения: 25.05.2026).